Встреча на Пароходе: Воспоминания и Размышления
Наконец, я добрался до парохода, отдохнув от душного дня, тряски перекладных и пыли, от которой час отмывался и все-таки как следует не отмылся. Мой китель военного врача, чистый, причесанный, зеркало – игра природы: круглые глаза, нос крючком, кувшинное лицо – мелочь с точки зрения бесконечности, но в обычной жизни – вся жизнь насмарку. «Ну и черт с тобой!» – я повторял себе миллион первый раз. Я поднялся в общую залу, где солнце село, темнело, а электрические лампочки боролись с последним отблеском зари. В противоположном зеркале отражался движущийся берег реки, охваченный бледным, умирающим просветом запада, а из окна на юг уже глядела синего бархата темная вечерняя зарю. Для всемирного туриста этот вечер, возможно, ничего не стоил в сравнении с каким-то вечером юга, но для нас, маленьких людей, после будничной жизни в местечке с полком, этот вечер был раем земным. Музыка дамы в конце зала, ее голубая накидка, красный шелк кофточки, волнистые светлые волосы – все это будили воспоминания, пробуждало душу. Внезапно появился господин, возможно, моложе или старше, высокий, худой, с манерами светского человека. Его фигура, немного горбилась, но чувствуется, что ее можно было еще и прямую, молодую. Это было не то, что моя медвежья фигура начинающего армейца, с аршинной ступней. Разговор с ним был нерешительным, с паузами, с ощущением неясности. Он сообщил мне, что он женат, отец семейства, что-то еще вспоминали, но так как вспоминать было нечего, то и разговор клеился плохо. Дама, его жена, сделала скучающий намек на улыбку, как бы говоря: что мне до этого. Я поднялся, чтобы уйти, и на вопрос Черноцкого ответил благодушно, желая немного посидеть на палубе. Затем я ужинал, наслаждаясь поросенком под хреном, водкой, пивом, полпорцией икры. Внезапно появился господин, жиденький, пожилой, с редкими, зачесанными седыми волосами, со взглядом, в котором чувствовалась претензия. Он проходил на палубу и скоро возвратился с дамой в голубой накидке. Черноцкий шел за ним, ленивый и угрюмый. Господин, а за ним и она прошли в край залы, где стоял рояль, а Черноцкий, дойдя до половины стола, остановился в раздумье. Он лениво протянул руку, нажал пуговку и, когда вошел человек, бросил: — Карточку… Встреча на пароходе стала для меня неожиданным возвращением в прошлое, в воспоминания о университете, о друзьях, о мечтах, которые так и не сбылись. Разговор с господином, с Черноцким, с дамой, с субалтерном-офицером Кирсановским, был полон неясности, смущения, смущения, с попытками зацепиться за что-то общее, за что-то, что могло бы заполнить пустоту, которую я чувствовал в своей жизни. Они говорили о карьере, о судьбе, о жизни, о смерти, о любви, о ненависти, о радости, о горе. Они были разными, но все они были людьми, такими же, как я, такими же, как все, кто когда-либо жил на этой земле. Их слова, их поступки, их взгляды, их мысли – все это было частью моей жизни, частью моей истории. Я чувствовал себя маленьким, незначительным, потерянным в огромном мире, но в то же время я чувствовал себя связанным с ними, связанным с ними, связанным с ними, связанным с ними, связанным с ними, связанным с ними