Путешествие в Екатеринбург и Воспоминания о Детстве
В недавнем времени произошло неожиданное событие: я прибыл в Екатеринбург раньше запланированного срока. До открытия учебных классов оставалось несколько дней, и в пустой ученической квартире мне было скучно, поэтому я решил отправиться к своему деду Семену Степанычу, который служил дьяконом в селе Горный Щит, расположенном всего в шестнадцати верстах от Екатеринбурга. Эта поездка стала для меня значительным утешением, поскольку в большом городе я чувствовал себя одиноким, подобно случайно забредшему в селение зайцу. Мне нужно было найти «обратную подводу», и я уже практиковался в этом, отправившись на хлебный рынок, где останавливались горнощитские мужики. К сожалению, в этот момент «обратной» горнощитского мужика не оказалось: это был выпивший мужичок из села Макаровского, который согласился сделать крюк верст за тридцать копеек. Он повторял: «Доедем как-нибудь…» с заплетающимся языком. Торг был довольно упорным, и, когда я договорился о тридцати копейках, я почувствовал себя довольным выгодной сделкой. Я отправился с возницей в «обжорный ряд», который, как известно, есть в каждом большом городе, особенно бойко торговавшемся в Екатеринбурге из-за большого количества крестьян, приезжавших из соседних деревень, и еще из-за обозных ямщиков. От хлебного рынка до «обжорного ряда» было рукой подать – всего одна небольшая улица. «Обжорный ряд» располагался под громадным деревянным навесом, из-под которого издалека можно было расслышать отчаянные вопли торговок, зазывавших покупателей на все лады, а главное, неистово ругавшихся между собой. Под навесом были установлены длинные деревянные столы, не отличавшиеся особой чистотой. Прямо на этих столах совершалось и приготовление, и продажа, и потребление пищи. Здесь торговали ржаным хлебом, сайками и калачами, квасом и сбитнем. Но главным товаром были блюда, приготовленные в особых котелках и железных печках, подогреваемых жаровнями. Здесь варили щи, похлебку из осердя, вареную печенку, студень, разваренные бычачьи головы, пирожки и пельмени. В середине шестидесятых годов, к которым относятся мои воспоминания, в Екатеринбурге все было очень дешево, особенно мясо, благодаря степному скоту, который пригонялся сюда из Оренбургской губернии. На две копейки можно было наесться досыта – на копейку чашка щей, а на другую копейку – фунт хлеба. Я, поддавшись соблазну, допустил роскошь, купив два пирожка с мясом, называвшиеся «сподобы», которые, кажется, нигде больше не готовились, как только в екатеринбургском «обжорном ряду». Это были дутые пирожки с начинкой из мяса, в которые вливалась мерка бульона – очень вкусная вещь, хотя начинки полагалось и недостаточно. За десяток пельменей я заплатил две копейки. Все столы были заняты, и торговки кричали с таким азартом, что мне стало страшно за человека. Конкуренция происходила у всех на глазах, и я только удивлялся, откуда берутся такие голоса и азарт. Впоследствии мне иногда приходилось бывать в этом «обжорном ряду», когда по праздникам мы, школьники, хотели полакомиться «сподобы», и у меня об этом «обжорном ряду» осталось теплое детское воспоминание, как об обедах с бурлаками на барках и башкирских кушаньях. Конечно, по части чистоты можно было пожелать многого, но, как говорят матросские артельные повара, «за вкус не ручаюсь, а горячо сварю». Допустив роскошь, я сразу же раскаялся в своей слабохарактерности. Ведь деньги так и плыли: там пятачок, тут гривенник, и моя касса подвергалась медленному разгрому. Мне было дано шестнадцать рублей, и этих денег должно было хватить до самого Рождества, а я проедался по «обжорным рядам». Мне припомнилась история двух дьячков, которую рассказывал отец, и оказалось, что я поступил, как неразумный дьячок. Цену деньгам я знал отлично с раннего детства и понимал, что отец отдает последние гроши на наше воспитание с братом, а там дома еще два маленьких рта. Мой возница сходил еще раз в кабак, стоявший на хлебной площади у Сплавного моста, и окончательно захмелел. «Доедем как-нибудь…» – повторял он, икая. Я всячески торопил его и ужасно был рад, когда мы, наконец, тронулись в путь. Екатеринбург в середине шестидесятых годов еще сохранял следы военного города, поскольку он служил центром уральской промышленности, а она находилась на военном положении. Правильные улицы, почти везде тротуары и тумбы – последние меня очень занимали, поскольку у нас в Висиме не было ни одной тумбы. Военная щеголеватость и чистота простирались далеко за черту города, окаймленного широкой полосой соснового бора, который они хранили как зеницу ока. В этом сосновом лесу царила поразительная чистота, точно все было подметено. Это происходило оттого, что деревьев не позволялось рубить, и городская беднота подбирала весь валежник, хворост и обломанные сучья.