Лирическое Отчаяние и Надежда в 1915 Году
Слушайте! Нельзя быть такой безнадежно суровой, неласковой. Под этим взглядом я чувствую себя, как рабочий на стройке новой, которому приказано протаскивать, но не имеющий возможности передать свою печаль сквозь зрачок. Счастье, как мальчик с пальчиком, с вершком. Милая! Вы истомились навзрыд, и я прошу вас оторвать лоскуток милости от шуршащего платья любви. Даже городовой приласкал кошку, притулившуюся от вьюги ночной к его сапогам, пахучим. А мы зрачки свои дразним и мучим. Масленица широкой волной затопила засохший пост, и кометный хвост сметает метлой крошки скудных звезд с небесного стола. Хоть один поцелуй, исподтишечной украдкой, как внезапно засияет солнце сквозь серенький день. Пойми: за спокойным лицом, непрозрачной облаткой, скрывается горький хинин тоски. Я жду, когда рот поцелуем завишнится, и из него косточкой поцелуя выскочит стон, а рассветного неба пятишница уже радужно значит сто. Неужели же вечно радости объедки? Навсегда ль это «бы»? И на улицах Москвы, как в огромной рулетке, мое сердце лишь шарик в руках искусных судьбы. И ждать, пока крупье, одетый в черное и серебро, будет лакеем или смертью, этот красненький шарик положит на кладбищенское зеро. Октябрь 1915.